Смекни!
smekni.com

Лирика 5 (стр. 9 из 36)

Тех слез, которые сияли

В очах спасителя в тот миг.

И вот опять он удалился

Под сень смоковниц и олив,

И там, колени преклонив,

Опять он плакал и молился:

"О боже мой! Мне тяжело!

Мой ум, колебляся, темнеет;

Все человеческое зло

На мне едином тяготеет.

Позор людской, позор веков, -

Всё на себя я принимаю,

Но сам под тяжестью оков,

Как человек, изнемогаю...

О, не оставь меня в борьбе

С моею плотию земною, -

И все угодное тебе

Тогда да будет надо мною!

Молюсь: да снидет на меня

Святая сила укрепленья!

Да совершу с любовью я

Великий подвиг примиренья!"

И руки к небу он подъял,

И весь в молитву превратился;

Огонь лицо его сжигал,

Кровавый пот по нем струился.

И вдруг с безоблачных небес,

Лучами света окруженный,

Явился в сад уединенный

Глашатай божиих чудес 1.

Был чуден взор его прекрасный

И безмятежно и светло

Одушевленное чело,

И лик сиял, как полдень ясный;

И близ спасителя он стал

И речью, свыше вдохновенной,

Освободителя вселенной

На славный подвиг укреплял;

И сам подобный легкой тени,

Но полный благодатных сил,

Свои воздушные колени

С молитвой пламенной склонил.

Вокруг молчало все глубоко;

Была на небе тишина, -

Лишь в царстве мрака одиноко

Страдал бесплодно сатана.

Он знал, что в мире колебался

Его владычества кумир

И что бесславно падший мир

К свободе новой приближался.

Виновник зла, он понимал,

Кто был Мессия воплощенный 2,

О чем отца он умолял,

И, страшной мукой подавленный,

Дух гордый молча изнывал,

Бессильной злобой сокрушенный...

Спокойно в выси голубой

Светил блистали мириады,

И полон сладостной прохлады

Был чистый воздух. Над землей,

Поднявшись тихо, небожитель

Летел к надзвездным высотам, -

Меж тем всемирный искупитель

Опять пришел к ученикам.

И в это чудное мгновенье

Как был он истинно велик,

Каким огнем одушевленья

Горел его прекрасный лик!

Как ярко отражали очи

Всю волю твердую его

Как радостно светила ночи

С высот глядели на него!

Ученики, как прежде, спали,

И вновь спаситель им сказал:

"Вставайте, близок день печали

И час предательства настал..."

И звук мечей остроконечных

Сад Гефсиманский пробудил,

И отблеск факелов зловещих

Лицо Иуды осветил.

7 января 1854

1 Вода Мертвого моря светла и прозрачна, но чрезвычайно горька, как в ваших солончаках. Самая большая длина его простирается на 91 версту, ширина на 25. (Там же.)

2 Средиземное море находится на расстоянии 50 верст от Ерусалима. (Там же.)

3. Посл. ап. Павла к римл(янам), гл. VIII, ст. 21; к гал<атам> га. V, ст. 1 и 13.

1 Ев. Луки, гл. XXII, ст. ,3.

8 Ев. Матфея, гл. VIII, ст. 29; Марка, гл. V, ст. 7; Луки, гл. IV, ст. 3,. - "Воскресное чтение", 1840, Љ ,5. Искушение Иисуса Христа от диавола.

СЛАДОСТЬ МОЛИТВЫ

Бывают минуты, - тоскою убитый,

На ложе до утра без сна я сижу,

И нет на устах моих теплой молитвы,

И с грустью на образ святой я гляжу.

Вокруг меня в комнате тихо, безмолвно...

Лампада в углу одиноко горит,

И кажется мне, что святая икона

Мне в очи с укором и строго глядит.

И дума за думой на ум мне приходит,

И жар непонятный по жилам течет,

И сердце отрады ни в чем не находит,

И волос от тайного страха встает.

И вспомню тогда я тревогу желаний,

И жгучие слезы тяжелых утрат,

Неверность надежды и горечь страданий,

И скрытый под маской глубокий разврат,

Всю бедность и суетность нашего века,

Все мелочи жалких ничтожных забот,

Все зло в этом мире, всю скорбь человека,

И грозную вечность, и с жизнью расчет;

И вспомню я крест на Голгофе позорной,

Облитого кровью страдальца на нем,

При шуме и кликах насмешки народной

Поникшего тихо покорным челом...

И страшно мне станет от этих видений,

И с ложа невольно тогда я сойду,

Склоню пред иконой святою колени

И с жаркой молитвою ниц упаду.

И мнится мне, слышу я шепот невнятный,

И кто-то со мной в полумраке стоит;

Быть может, незримо, в тот миг благодатный,

Мой ангел-хранитель молитву творят.

И в душу прольется мне светлая радость,

И смело на образ тогда я взгляну,

И, чувствуя в сердце какую-то сладость.

На ложе я лягу и крепко засну.

15 января 185,

НОЧЛЕГ ИЗВОЗЧИКОВ

Далёко, далёко раскинулось поле,

Покрытое снегом, что белым ковром,

И звезды зажглися, и месяц, что лебедь,

Плывет одиноко над сонным селом.

Бог знает откуда с каким-то товаром

Обоз по дороге пробитой идет:

То взъедет он тихо на длинную гору,

То в темной лощине из глаз пропадет.

И вот на дороге он вновь показался

И на гору стал подыматься шажком;

Вот слышно, как снег заскрипел под санями

И кони заржали под самым селом.

В овчинных тулупах, в коломенских шапках,

С обозом, и с правой и с левой руки,

В лаптях и онучах, в больших рукавицах,

Кряхтя, пожимаясь, идут мужики.

Избились их лапти от дальней дороги,

Их жесткие лица мороз заклеймил,

Высокие шапки, усы их, и брови,

И бороды иней пушистый покрыл.

Подходят они ко дворам постоялым;

Навстречу к ним дворник спешит из ворот

И шапку снимает, приветствуя словом:

"Откудова, братцы, господь вас несет?"

- "Да едем вот с рыбой в Москву из Ростова1, -

Передний извозчик ему отвечал, -

А что на дворе-то, не тесно ль нам будет? -

Теперь ты, я чаю, нас вовсе не ждал".

- "Для доброго гостя найдется местечко, -

Приветливо дворник плечистый сказал

И, рыжую бороду тихо погладив,

Слегка ухмыляясь, опять продолжал: -

Ведь я не таков, как сосед-прощелыга,

Готовый за грош свою душу продать;

Я знаю, как надо с людьми обходиться,

Кого как приветить и чем угощать.

Рвес мой - овинный, изба - та же баня,

Не как у соседа, - зубов не сберешь;

И есть где прилечь, посидеть, обсушиться,

А квас, то есть брага, и нехотя пьешь.

Въезжайте-ка, братцы; нам стыдно считаться"

Уж я по-приятельски вас угощу,

И встречу, как водится, с хлебом и солью,

И с хлебом и солью с двора отпущу".

Послушались дворника добрые люди:

На двор поместились, коней отпрягли,

К саням привязали, и корму им дали,

И в теплую избу чрез сени вошли.

Сняв шапки, святым образам помолились,

Обчистили иней пушистый с волос,

Разделись, тулупы на нары поклали

И речь завели про суровый мороз.

Погрелись близ печки, и руки помыли,

И, грудь осенивши широким крестом,

Хозяйке хлеб-соль подавать приказали,

И ужинать сели за длинным столом.

И вот, в сарафане, покрытая кичкой,

К гостям молодая хозяйка вошла,

Сказала: "Здорово, родные, здорово!"

И каждому порознь поклон отдала;

По крашеной ложке им всем разложила,

И соли в солонке и хлеб подала,

И в чашке глубокой с надтреснутым краем

Из кухни горячие щи принесла.

И блюдо за блюдом пошла перемена...

Извозчики молча и дружно едят,

И пот начинает с них градом катиться,

Глаза оживились, и лица горят.

"Послушай, хозяюшка! - молвил извозчик,

С трудом проглотивши свинины кусок. -

Нельзя ли найти нам кваску-то получше,

Ведь этот слепому глаза продерет".

- "И, что ты, родимый! квасок-ат что брага,

Его и купцам доводилося пить".

- "Спасибо, хозяйка! - сказал ей извозчик, -

Не скоро нам брагу твою позабыть".

- "Ну, полноте спорить, вишь, с бабой связался! -

Промолвил другой, обтирая усы. -

Аль к теще приехал с женою на праздник?

Что есть, то и ладно, а нет - не проси".

- "Вестимо, Данилыч, - сказал ему третий. -

За хлебом и солью шуметь не рука;

Ведь мы не бояре: что есть, тем и сыты...

А ну-ка, хозяюшка, дай-ка гуська!"

- "Эх, братцы! - рукою расправивши кудри,

Товарищам молвил детина один. -

Раз ездил я летом в Макарьев на тройке,

Нанял меня, знаешь, купеческий сын.

Ну что за раздолье мне было в дороге!

Признаться, уж попил тогда я винца!

Как свистнешь, бывало, и тронешь лошадок,

Захочешь потешить порой молодца, -

И птицей несется залетная тройка,

Лишь пыль подымается черным столбом,

Звенит колокольчик, и версты мелькают,

На небе ни тучки, и поле кругом.

В лицо ветерок подувает навстречу,

И на сердце любо, и пышет лицо...

Приехал в деревню: готова закуска,

И дворника дочка подносит винцо.

А вечером, знаешь, мой купчик удалый,

Как этак порядком уже подгульнет,

На улицу выйдет, вся грудь нараспашку,

Вокруг себя парней толпу соберет,

Оделит деньгами и весело крикнет:

"А ну-ка, валяй: "Не белы-то снеги!.."

И парни затянут, и сам он зальется,

И тут уж его кошелек береги.

Бывало, шепнешь ему: "Яков Петрович!

Припрячь кошелек-то, - ведь спросит отец".

- "Молчи, брат! за словом в карман не полезу!

В товаре убыток - и делу конец".

Так, сидя на лавках за хлебом и солью,

Смеясь, мужички продолжают рассказ,

И, стоя близ печки, качаясь в дремоте,

Их слушает дворник, прищуривши глаз,

И думает сам он с собою спросонок:

"Однако, от этих барыш мне придет!

Овса-то, вот видишь, по мерочке взяли,

А есть - так один за троих уберет.

Куда ж это, господи, всё уложилось!

Баранина, щи, поросенок и гусь,

Лапша, и свинина, и мед на заедки...

Ну, я же по-своему с ними сочтусь".

Вот кончился ужин. Извозчики встали...

Хозяйка мочалкою вытерла стол,

А дворник внес в избу охапку соломы,

Взглянул исподлобья и молча ушел.

Проведав лошадок, сводив их к колодцу,

Извозчики снова все в избу вошли,

Постлали постель, помолилися богу,

Разделись, разулись и спать залегли.

И всё замолчало... Лишь в кухне хозяйка,

Поставив посуду на полку рядком,

Из глиняной чашки, при свете огарка,

Поила теленка густым молоком.

Но вот наконец и она улеглася,

Под голову старый зипун положив,

И крепко на печке горячей заснула,

Все хлопоты кухни своей позабыв.