Веллей считает вполне справедливым и законным, чтобы и Цезарь, и Помпей одновременно распустили бы свои войска1, и разоблачает, по его мнению, лицемерное поведение Помпея, который, поддакивая тем, кто требовал от Цезаря роспуска армии, в то же время отказывался разоружиться сам2. Веллей признает требования Цезаря вполне справедливыми и что войне не было бы места, если б не злокозненная деятельность Куриона и ему подобных3.Характеризуя дело каждого из соперников в вспыхнувшей войне, Веллей признает Помпеево дело более справедливым, а Цезарево – более надежным4; отмечает, что там (т.е., со стороны Помпея) – все блистательно, что Помпея вооружает авторитет сената, а Цезаря – доверие воинов5. Веллей утверждает, что Цезарь не упустил ничего из того, что могло бы способствовать сохранению мира6, а когда все средства были исчерпаны и тому угрожала участь стать частным лицом, он решился перейти Рубикон7.
Таким образом, в отношении сведений Веллея Патеркула по данной проблеме можно сделать следующие обобщающие замечания. Как раз таки у Веллея и может идти речь об определении какой–то меры законности в исключительном положении Цезаря, которое он занял вследствие победы в гражданской войне, потому что, в процентном выражении сам Цезарь, а также Саллюстий определяли эту меру в 100, а Цицерон, наоборот, в 0%. У Веллея же налицо осторожный и взвешенный подход. Автор «Римской истории» признает, что лучше, если б этой войны не было вовсе, а причиной ее считает противостояние двух великих личностей, которых столкнули низкие и завистливые люди. Веллей признает наличие попыток Цезаря решить дело миром, но переход его через Рубикон он все-таки явно не одобряет, что видно из того указания, что дело Помпея более справедливое. Следовательно, Веллей считает, что то положение, которое впоследствии занял Цезарь, является законным с точки зрения победителя, но вовсе не законным с точки зрения гражданина своего государства.
Марк Аней Лукан, своей поэмой «Фарсалия» и своей гибелью заслуживший славу тираноненавистника, очень четко на страницах дает понять, какова его позиция в вопросе о законности власти Цезаря.
Таким образом, на основании всего вышеотмеченного можно совершенно определенно установить, какую же меру легитимности придавал Лукан такому сложившемуся положению вещей, при котором абсолютная и бессрочная власть попала в руки одному человеку. Если выразиться очень коротко, то можно лишь сказать одно – никакую. На всем протяжении поэмы Лукана приводятся такие сведения и в такой постановке, которые однозначно свидетельствуют о том, что Лукан считал Цезаря тираном, насильно получившим немыслимую, с точки зрения традиционной системы римских магистратур (хотя выше было показано, это совсем не так, ибо нарушений римской конституции и до Цезаря было немало) путем вооруженного захвата, честолюбивым злодеем, шагающим по трупам. И при этом, в принципе, такой подход ясен уже с самого начала «Фарсалии», когда еще не произошла пресловутая душевная метаморфоза Лукана. Нетрудно заметить, что Лукан в своих взглядах по этому вопросу очень близко сходится с Цицероном, они занимают, практически, одну и ту же позицию. Из этого следует, что отношение Цицерона к Цезарю как к тирану и узурпатору не осталось на уровне его личного мнения, а также, разумеется, ненависти ярых помпеянцев, а получило свою традицию, так, что Лукан, живший почти через 100 лет после смерти Цицерона, говорит как бы его словами.
Глава II. Должность диктатора в Риме до Цезаря
Интерес к личности Цезаря находился в прямо пропорциональной зависимости от общего внимания к античности в целом. В середине века изучению античности уделяли недостаточное внимание, главным образом в связи с историей первоначального христианства. В Цезаре же в то время видели, прежде всего, некое олицетворение абсолютной императорской власти. Но эпоха Возрождения, которая характеризовалась резким увеличением интереса к античному населению, по новому взглянула на классическую древность и, в соответствии со своим антропоцентризмом, выдвинула ряд ярких образов виднейших деятелей античного мира. Но в основном это относилось к области искусства – для гуманистов истинными кумирами были Цицерон или Вергилий, но никак не Цезарь. Однако, вместе с тем можно утверждать, что Цезаря как личность открыл один из виднейших деятелей Ренессанса, Франческо Петрарка, отказавшись от одностороннего взгляда на Цезаря как на олицетворение абсолютной власти.1
Если же говорить о подробной разработке важнейших моментов в истории перехода от республики к империи в Древнем Рима, одним из основных этапов которого являлась деятельность Юлия Цезаря, то здесь может подразумеваться лишь историография нового времени и дальнейшие исследования современных ученых. Во многом благодаря немецким историкам XIX века сложился тот мифический образ Цезаря – сверхчеловека, который и сейчас, в принципе, принимает немало людей, занимающихся изучением древней истории, особенно дилетантов. Родоначальником такого подхода следует признать известного исследователя Друманна, который в своей истории Рима утверждал, будто бы Цезарь с самых юных лет поставил для себя цель достигнуть монархической власти и стремился добиться этой задачи, преодолевая любые препятствия. По Друманну, Цезарь не исключал в своих действиях на пути к вожделенной мечте, наряду с отчаянной смелостью и решительностью, также и холодный расчет, и что будто бы такие видные деятели, как Помпей, Красс или Цицерон, были только пешками в его руках. Друманн не жалел уничтожительных эпитетов в адрес выдающихся современников Цезаря, третируя даже Цицерона.1